С тех пор, как я сказал — «уйду», а потом повторил — «уйду, уйду», телефон мой время от времени тренькает и говорит голосами разных приятных людей. Волнуются люди, переживают, спрашивают, все ли у меня в порядке, все ли хорошо, да и куда же я пропал. Тешат мое самолюбие, значит. Ну, а я и потешаюсь. Однако, не скрою — мне такое внимание приятно. Это все равно, что, знаете, все мы в подростковом возрасте любим в моменты жгучих обид помечтать о своих похоронах, представить, как это будет, как будут убиваться те, кто обидел нас. И такая сладостная жалость сжимает сердце, что слезы у самого текут — сколько народу на похороны-то собралось, и все ревут, и вот даже Люська, сучка, пришла. И все говорят речи — мол, Ванька-то наш (Сережка, Алёшка), лучше всех был! На всю школу один такой. И после таких мечтаний обида переживается как-то легче, всхлипывания затихают, а на следующее утро ты уже и забыл о самой страшной в жизни трагедии, случившейся накануне. Но, конечно же, в данный момент трагедия сильно преувеличена воображением волнующихся людей. Что и говорить — преувеличена. Вот Лжедмитрий все волнуется, что я в ксендза превращусь или, не дай бог, в Питер перееду, а то и чай полюблю. Да нет, не бывать такому. А бывать как раз всему остальному. Так я о чем хотел сказать. Хотел я сказать, что, спустя полтора месяца, глаза ненавидящие из памяти моей начали стираться, обида давно прошла, а добровольное мое заточение подходит к концу (но только подходит). Просто, так как в течение месяца я никуда не ходил и ни с кем не виделся, в воображении людей я стал фигурировать исключительно в образе маленькой дующейся девочки, отказывающейся от пирожных и кукол в пользу всеобщего родительского переполоха. Но это не так.
Читать дальше...